Н. Крайнер. Город (полностью)

Н. Крайнер
Город
В этом городе четвертую неделю идет дождь. Он смыл все острые углы и все акценты. Остались только недомолвки, недостачи и флирт на расстоянии вытянутой руки. Иногда — чуть ближе. Слова стекают вместе с водой в канализационные решетки и плывут куда-то по своим делам.
Дождь выгнал на улицы всех бродячих собак и прогнал оттуда всех кошек. Кошки сидят на персидских коврах около каминов и слушают, как их хозяева, прижимаясь носами к стеклам, клянут, на чем свет стоит, погоду и редкие молнии и еще более редкий гром. Это не тот дождь, который очистит и пройдет. Это тот, который залезет глубоко под кожу, затопит костный мозг, будет хлюпать в голове и в босоножках, когда побежишь через площадь за хлебом и вином. И ничего не останется, кроме как пить и есть, смотреть за стекло и гладить кота, который, для разнообразия, не будет возражать, потому что внутри тепло и сухо, и не стоит ради собственных принципов с этой благодатью расставаться.
Дождь идет, и все одинокие женщины теперь плачут по пять минут перед сном, не понимая, зачем они это делают. Не осознавая, что это просто дождь выливается из них, потому что не может больше помещаться внутри. А все одинокие мужчины очень сосредоточенно смотрят в телевизор и крепко держатся за бутылки с пивом, боятся, что их смоет. Те, что посмелее, пытаются найти себе компанию на эти дни. Те, которым хватило на это смелости, успели обзавестись подругами, все же, четыре недели — не шутка.
На кладбище сейчас пусто и сыро, только один человек с огромным черным зонтом каждый день приходит посмотреть на свою могилу. Все никак не может поверить в то, что умер. Даже перестал пытаться, просто выполняет этот нехитрый ритуал в любую погоду, иногда приносит себе цветы, всегда живые и всегда желтые, прощается с собой. Мы ему не мешали никогда, теперь-то уж точно не станем. Тем более, когда он не на кладбище, жизнь у него приятная и легкая, все столики в кафе освобождаются, как только он подходит туда, поэтому не надо ждать свободных мест и никто не разговаривает над ухом. Но сейчас, когда он стоит у своей могилы, лицо у него бледное и дождь плачет за себя и за него. Потому что дождю все равно, а этот человек как не умел плакать при жизни, так и сейчас не научился.
У соседки дочка третий день рисует солнышки. Уже на всех обоях и на всех дверях, но нашаманить настоящее солнце ей пока не удается, потому что маленькая, да и рисует карандашами, а не акварелью. Как же можно бороться с дождем карандашами. Я ей не объясняю ничего, сама до всего додумается, потом, когда станет постарше, и мама ее перестанет рассказывать ей на ночь страшные сказки про ведьму, которая живет на соседней улице.
Ведьма, кстати, устроилась лучше всех. Она попивает чай и раскладывает бесконечные пасьянсы. Она это делает в любую погоду и в любое время суток, ей совершенно все равно, затопит нас всех или нет.
А колдуны говорят, конца света все-таки не будет. Это просто боги смотрят художественный фильм «Титаник», а дальше у них по плану наверняка что-нибудь более веселое.
* * *
Колдуны, кстати говоря, всегда правы. Поэтому у нас в городе их не очень любят. Хотя, бывает, обращаются за советом, но радости от этого мало. А когда радости мало, пользу разглядеть сложно. Соседка вот, как-то вскочила среди ночи, схватила зонтик и пошлепала по лужам к колдунам, очень захотела узнать, как ей жить дальше и найдется ли мужчина, который полюбит ее и ее дочку. Ведь одиноких мужчин полно, должен найтись хоть один. Это она мне уже потом объяснила, капая слезами в блюдце с вишневым вареньем. А тогда и не думала особо, просто пошла. Но колдуны ей только одно и сказали, на все ее вопросы. «Дура» сказали колдуны. И ничего больше. И даже в лицо такому не плюнешь, потому что прав.
* * *
Если дождь все-таки закончится, у нас тогда праздник будет. День Всего проходящего. Мы бы сами не додумались, конечно, это все колдуны. Сказали, что человек хотя бы раз в год должен осознавать, что все когда-нибудь да закончится, даже самое плохое. Не говоря уже о самом хорошем.
Вот мы тогда с утра и просыпаемся, зная, что все сегодня будет заканчиваться. Нет, не горячая вода конечно и не дождь даже. Но вот кофе в любимом кафе вполне может, одну чашку выпьешь, а вторую тебе уже не принесут, может, только, подсунут украдкой в счет 42 зернышка, на эспрессо. И с чаем те же проблемы. И еще так повелось, что если пачка сигарет кончилась, то новую тебе уже не продадут. Мы поначалу понять не могли, какая от этого праздника радость, на колдунов поглядывали недобро и все ждали, может, они тоже закончатся. А потом поняли, что с этим нужно делать. Так что каждая чашка кофе пьется с тем удовольствием, которые обычно от трех-четырех получаешь. Да и сигарету в пепельнице на пять минут уже не оставишь. Будешь курить вдумчиво и смотреть на дым, не забывая про кофе, конечно. Или про вино.
Вино, кстати, в этот день в кабаке старого Джона подают отменное, красное, сухое, только что не пересыпается из бутылки в стаканы. Только мало. Дай бог, бутылок пять. А город у нас хоть и небольшой, но к Джону почти все ходят, кроме самых маленьких детей. Вот и нацеживает он почти наперстки, если после трех дня прийти. Если раньше, то, может, побольше достанется. Но зато такого вина во все остальные дни года не попробуешь. Мы Джона уже всем городом уламывали, не помогло.
Еще в этот день везде свечи зажигают, и пускают по реке бумажные кораблики. Кораблики, конечно же, тонут, а свечи догорают, но пока это все плавает и горит, можно сбежать из кабака и постоять немного на набережной, допивая вино и глядя, как тонет кораблик, который ты пустил плавать. Я к своим корабликам всегда глаза пририсовываю, чтобы можно было опознать.
Нет, конечно делается грустно иногда. Потому что, хоть и танцы на площади и люди веселятся, как могут, но музыканты-то наколдованные, в любой момент исчезнут, а ты в этот момент вдруг танцуешь с каким-нибудь прекрасным незнакомцем. Он-то вполне может исчезнуть вместе с музыкантами.
Да, примета есть такая, что всякие в этот день заведенные отношения тоже долго не проживут. Даже дружба. Про любовь я и не говорю уже. Она вообще может погаснуть одновременно с какой-нибудь свечкой. Хотя бы с той, что у вас на столике стоит и горит. Бывает, конечно, и по-другому, но не особенно. Вот приятель мой, Матиас, который в соседнем доме живет, познакомился два года назад с девушкой на этом празднике. Влюбился без памяти, хотя за ним такого раньше не водилось. И даже умудрился на следующее утро рядом с ней проснуться. Но вот как начал ее рисовать, Матиас у нас художник, да, так она посидела минут двадцать для приличия, а когда он отвернулся, чтобы красок на мольберте смешать, раз и ушла куда-то. Или просто исчезла — не поймешь. И ходил потом Матиас, как дурак, с недорисованной картиной. И мог бы, конечно, по воспоминаниям нарисовать, да вот беда, влюбился-то он без памяти. Какие уж тут воспоминания. Впрочем, он утешился довольно быстро, стал пейзажи рисовать. Говорит, природа понадежнее людей будет. Сейчас сидит дома и рисует дождь. Уже столько дождя нарисовал, что у него на полу время от времени лужи появляются.
Ну да, я же про праздник. Под утро уже, когда все музыканты исчезают, и все кораблики тонут, мы обычно вспоминаем, что жизнь тоже когда-нибудь заканчивается, умираем да и расходимся по домам — спать.
* * *
Город наш, если идти вдоль реки и вдоль него, продолжается всего две бутылки пива. А если идти поперек, от квартала тишины к реке, то и того меньше. Всего бутылка, да еще чашка кофе, которую непременно надо выпить в кафе у моста. С другой его стороны. По секрету скажу, в этом кафе варят самый лучший кофе во всем городе. А то и во всем мире. Лечит от разбитого сердца и черной меланхолии. Для разбитого сердца нужна одна чашка крепкого колумбийского, для черной меланхолии — латте.
Но в это кафе почти никто из нашего города не ходит. Из тех, у кого все совсем хорошо, по крайней мере. Потому что, если перейти мост, а кафе сразу за мостом стоит, то начинает происходить Неожиданное. Неожиданное живет у нас за мостом уже очень давно, оно появилось даже раньше колдунов. Как всякое Неожиданное, оно норовит случится с каждым горожанином, которого судьба или любовь к хорошему кофе заносит на ту сторону реки. Разбираться, как там что у человека в жизни, оно, разумеется, не станет. Так что, если было у тебя все совсем хорошо, может неожиданно стать обычно. Или плохо. Но чаще всего просто по-другому. Наше Неожиданное, в общем-то, не злое, просто у него свои представления о человечьем счастье. Вот горожане и побаиваются.
Но не все, конечно же. Я-то ладно, я туда через день хожу, потому что наши с Неожиданным представления о счастье очень друг на друга похожи, и мне «по-другому» только на руку, иначе ни работать, ни жить толком не получается. Но есть еще молчуны из квартала тишины, они туда раз в неделю приходят, сидят и, наверное, о чем-то с Неожиданным договариваются. Успешно, потому что это единственное время, когда они улыбаются. Еще в кафе, бывает, ходят влюбленные пары, когда им окажется, что любовь вот-вот сойдет на нет. Неожиданности в таких случаях очень помогают. А если не помогают, так разбегутся эти влюбленные, как и было задумано судьбой. Тоже не худший из вариантов.
Но лучший момент — это даже не момент возвращения на эту сторону реки. И не тот момент, когда входишь в дом и понимаешь, что изменилось и в какую сторону. Самый лучший момент — это когда ты сидишь за столиком в кафе и чувствуешь, как что-то с твоей жизнью происходит. Сразу в голове как будто бутылку шампанского открыли. Ну, или не шампанского, а старого рома, к примеру. Это кому что по вкусу.
Вчера, вернувшись домой, я обнаружила, что мой кот, отличающийся мизантропией и свободой суждений, теперь умеет разговаривать. Спорили с ним полночи, до хрипоты (моей) про судьбы человечества и про фатализм. Надеюсь, это ненадолго. До завтра, максимум.
* * *
Сегодня по домам ходили социально опрашивающие, спрашивали сколько у опрашиваемых было в жизни
проебанных возможностей. И как они себя в связи с этим ощущают. Да, прямо так и спрашивали. Специфичные они потому что здесь. И никогда не поймешь, зачем им это надо. Может быть, под Новый Год подарков наделают, может быть, просто, для статистики. Или какую-нибудь газировку выпустить собираются с названием «Последний шанс».
Пришли, помялись в дверях, потом зашли таки в дом, уселись на кухне и давай допрашивать.— Сколько? — спрашивают.
Я задумалась, конечно. Ведь если признать, что возможность таки да, того самого, это ведь навсегда. А навсегда меня пугает. Но врать нагло в лицо меня так и не научили. Пришлось советоваться с памятью. Память услужливо подсунула один случай. Да, обидно было до сбитых костяшек, я помню. С другой стороны, говорю я памяти, это был принципиальный вопрос. Из разряда тех принципов, которые кажутся очень важными, когда тебе 18 и очень показательными, когда тебе 30, к примеру. «Все равно ничего не получилось бы» сказала я памяти. «Мы не сошлись принципами»
Память покивала и рассказала еще один случай. То есть, еще один кусок жизни рассказала. И опять таки да, могло бы. Срастись и разрастись, и вылиться в прекрасное тихое и уютное. Глупости, говорю я. Вся моя тишина с уютом — они здесь и сейчас. И не надо путать уют с болотом. И покой с волей тоже не надо. На всякий случай.
Опрашивающие смотрят на меня, но молчат, видимо, понимают, в чем тут дело. Видимо, не только я так себя веду. Я оторвалась от общения с памятью, налила им гостевого чая. Я-то его не пью, а гостям приятно иногда. Пепельницу поставила. Пусть ждут и ни в чем себе не отказывают.
Память, тем временем, поднапряглась и выдала самое оно. Самое больное и недавнее. Я аж зубами заскрипела от досады. Могло быть красиво. Да чего там, и было красиво. Только несколько меньше, чем хотелось бы. Ну так это поправимо.
— Ни одного, — гордо ответствовала я и пошла в комнату разыскивать записную книжку.
Опрашивающие допили чай, грустно о чем-то пошептались и ушли.
Наверное, газировку новую так никто и не выпустит. И подарки под Новый год придется покупать самим. Ну, оно и к лучшему.
* * *
А со мной недавно вот какая штука случилась. Я пропадать начала, по частям. Проснулась утром, а ноги и нет. Причем, что обидно, правой. Мне-то как раз левая всегда меньше нравилась. Хотя я ее чувствую вроде, ногу эту, но не вижу. А пока я кофе утренний пила да тревожилась, еще и рука пропала, тоже правая. Я тут совсем заволновалась и начала думать, к кому бы пойти. Можно, к примеру, к колдунам, но эти ведь дурой обзовут и окажутся правы, а мне это не поможет, скорее всего. Я же тут буквально на части разваливаюсь. Точнее говоря, на их отсутствие. Еще можно в квартал тишины пойти, к молчунам, но они пока объяснят на пальцах, что к чему, я уже успею целиком исчезнуть. А значит, остался только один вариант. Пойти к старику Петру, который у нас в городе мебель делает. У него получаются чудесные кресла, в которые можно забраться с ногами и все равно будет удобно. И даже место для кота останется. А кроме деланья мебели Петр еще дает советы. Мудрые, конечно же.
Я порылась в шкафу, нашла платье длинное до полу, с рукавами, чтобы никто не заметил, что со мной творится, и пошла. Петр, к счастью, всего в паре кварталов от моего дома живет. Но тетушки, которые сидят по утрам на площади, все равно меня заметили. Еще бы, они ведь когда-то были кошками, все три. И им почему-то из тех кошачьих времен осталось наследство в девять жизней. Я уж не знаю, сколько из них они прожили, но каждое утро тетушки сидят на площади, хищно смотрят на голубей и рассказывают друг другу про своих многочисленные любовников из всех своих многочисленных жизней. Я еще маленькой совсем была, а они там уже сидели. Так что, наверное, жизней прожили немало. Не одну, и не две даже. Мы, когда детьми были, все пытались их подслушать, уж больно интересной нам казалась тема многочисленных любовников. Но тетушки нас всегда замечали и шипели тогда, почти совсем по-кошачьи. А мы убегали с визгом, конечно же.
Так что мне и сегодня пройти мимо тетушек незамеченной не удалось. Одна из них еще посмотрела так пристально и сказала — Ты сегодня что-то выглядишь плохо. Прозрачная почти. Ты кушай побольше рыбы, что ли. Я только кивнула и быстренько мимо них, чтобы не догадались.
А вот старый Петр сразу все понял. Посмотрел на меня и говорит- Исчезаешь? Ну, я только кивнула, что еще оставалось. А он мне налил вишневого сока и давай вокруг меня ходить и что-то приговаривать, пока я сок пью. Минут пять ходил, потом уселся в кресло и начал трубку раскуривать. Кресло Петра — это вообще разговор отдельный. Удобнее кресла во всем мире нет, я там как-то один раз сидела, когда у меня была любовь сильно несчастная и я, как обычно, за советом прибежала. Посидела в этом кресле минут пять и забыла про все, и про любовь и про несчастья сопутствующие. И поняла заодно, почему Петр у нас такой мудрый.
Ну вот, а он, значит, раскурил трубку и сказал:
— Это потому, что ты в себя не веришь.
Я удивилась, конечно, и обиделась даже.
— Я, — отвечаю, — в себя верю. Я в вампиров верю, они по ночам в старом доме на окраине песни поют. И в привидения верю, от них вообще спасу нет, во все окна норовят сунуться. Я даже верю в то, что молчуны каждый день спасают наш город от Постижимого. А уж в себя-то куда проще поверить, чем в Постижимое.
Но Петр только головой покачал.
— Ничего говорит, не проще. Была бы ты вампиром, тогда да. А тут вон как, пропадаешь. И если не изменишь ничего, так и исчезнешь совсем.
А потом он пошел к себе в мастерскую и принес мне кресло, новое совсем.
— Вот, — говорит, — как ты любишь. Чтобы с ногами можно было залезть. И место для кота еще останется. Я его поблагодарила, конечно, хоть и не поняла ничего. Зато на обратном пути креслом можно было от всяких любопытных знакомых загораживаться, чтобы не здоровались и не смотрели.
Так что я теперь сижу дома в кресле и думаю, что же дальше будет. И не пойти ли попроситься в вампиры. Иначе как же я в себя поверю тогда.
* * *
В вампиры меня, кстати говоря, не взяли. Сказали, мордой не вышла. Бледности и загадочности у меня в морде не достает. И вообще. Я собралась было расстроиться окончательно, но тут колдуны опять чудное удумали. Сказали, что мы скоро будем встречаться со своими двойниками. Вообще, встреча с двойниками сулит скорую смерть, но колдуны нас уверили, что все будет в порядке. А поскольку они всегда правы, мы решили не бояться. Выбили ковры, вымыли город и стали ждать. Колдуны еще что-то сказали про то, что вам, морокам, вообще ни черта не страшно, но сказали это очень тихо и куда-то в сторону. А, стало быть, к делу это отношения не имеет.
Но утром назначенного дня все равно все начали нервничать. Не каждый ведь день доводится самого себя встретить. И мало того, поговорить. Так что все жители города выбрались на улицу, расселись за столиками в кафе на площади и у старого Джона и начали обсуждать, как это все будет происходить. Молчуны, конечно, в общем ажиотаже не участвовали. Во-первых, потому что говорить им давно уже не о чем, а во-вторых, потому что молчунам двойников не положено. Очень цельные натуры, потому что. Некоторые говорят, что даже слишком цельные. Но это уже субъективные мнения.
И вот, когда мы с соседкой слегка трясущимися руками схватились за очередные чашки с кофе, которые нам принесли, в город стали приходить двойники. Они чувствовали себя так же, как и мы, нервничали, смущались и все время смотрели по сторонам, пытаясь разглядеть тех, с кем им предстоит встретиться. Ну, и встретились в итоге, конечно же. Хозяевам кафе пришлось принести из подвала все имеющиеся столики, но их все равно не хватило. Тогда те, кто живет на первых этажах, притащили всякую мебель, которая у них в домах стоит. все расселись и тут же шумно стало и даже весело.
Двойник моей соседки был похож на нее, как две капли воды. И одеждой и поведением, и даже дочка у нее такая же, светленькая и очень умная. Такое ощущение, что соседка в зеркало смотрелась все время. И разговаривала тоже с зеркалом.
К Матиасу, художнику нашему, пришел какой-то респектабельный дядька в костюме. То есть, не дядька конечно, он же Матиасу ровесником приходится, но ощущение такое, что дядька. Потому что невыносимо серьезный. Серьезным он, правда, только поначалу был, потом они с Матиасом взяли кувшин вина и давай обсуждать женщин, спорт и даже политику. Совершенно непонятно, откуда наш Матиас что-то про политику знает, но поди ж ты, разговаривают. И даже спорить умудряются. Потому что одному нравятся брюнетки, а второму блондинки. Сошлись на рыжих, в итоге, говорят, рыжие девушки — это вообще самое чудесное, что может в жизни случится. Но случается очень редко.
Двойник Петра, который у нас мебель делает, оказался писателем. Причем, каким-то очень известным. Я не расслышала что и про что он там пишет, потому что Петр с двойником в самый угол кабака забились и пили там ром. Темный. Так что я ром разглядела, конечно, а все остальное почти не слышала.
Кстати говоря, у меня еще одна соседка есть, их тех, с которым можно кофе утром попить. Софья. Правда, мудрости у нее все нет и нет. Зато любовь постоянно случается, и все несчастная. Откуда она в нашем маленьком городке столько несчастных любвей нашла — понятия не имею. И почему ни одной счастливой не было — тоже не знаю. Зато двойником у нее была совершенно счастливая дама, вся в шелках и украшениях. Женщина-вамп, сразу видно. От такой даже наши вампиры разбегутся. И она, конечно же, принялась нашу Соню всяким жизненным предмудростям учить, но уж это мне совсем неинтересно слушать было. Соне, по-моему тоже. Ее, кажется, такая вот жизнь, с хроническими несчастными любовями, вполне устраивает. А двойник старого Джона очень обрадовался, что у старого Джона свой кабак. Сказал, что он всю жизнь мечтал открыть какое-нибудь питейное заведение, но вот как-то не получилось. Семья большая, трое детей, и никак не рискнешь всем накопленным, чтобы мечту осуществить. Старый Джон ему посочувствовал в перерыве между двумя заказами, а потом они вместе работать стали, потому что посетителей огого сколько набежало.
К нашим тетушкам, сидящим постоянно на площади пришли три кошки — серая, черная и рыжая. И, кажется, они с тетушками нашли общий язык. Хотя молчали все, и кошки, и тетушки. Что на них, на тетушек, в смысле, совершенно непохоже. Я даже залюбовалась.
А пока я это на это все смотрела, и мой двойник появился наконец. Опоздал, что, впрочем, не удивительно совсем. Я тоже особой пунктуальностью не отличаюсь. Мы с двойником посмотрели друг на друга, потом на толпу всю эту, купили у старого Джона бутылочку токайского и пошли на берег реки. Уселись там и давай друг друга друг про друга расспрашивать. Двойник мой, в общем, тоже неплохо живет. Старается, по крайней мере. Только в тех местах, где у нее дом, все немного сложнее, чем у нас. Жить так, как хочется, по крайней мере, очень сложно. Она мне про это долго рассказывала. Ну а я ей, в свою очередь, рассказала про то, что я исчезаю. То есть, кроме ноги и руки вроде больше ничего пока не пропало, но все равно неприятно. И платьев длинных у меня не так много.Тут мой двойник, точнее, двойница, встрепенулась и говорит — А вот я бы из своей жизни с удовольствием исчезла. Ведь я, если там исчезну, где-нибудь обязательно появлюсь. И там, может быть, будет лучше. Может быть, — говорит, — нас удастся как-нибудь состояниями поменяться.
А я знать не знаю, удастся или нет. Про такое мне никто ничего не объяснял. У меня только один рецепт от всего, сходить за мост, туда, где Неожиданное обитает. Ну и попросить его, может быть, ведь как-то молчуны с ним общаются. Так что я двойнику ничего не сказала, просто в охапку схватила и повела за мост. Там мы в кафе посидели, а я в это время пыталась объъяснить Неожиданному, что и как. Что я практически на все согласна, даже на третий глаз во лбу и полную перепланировку квартиры, только бы пока никуда из этого города не исчезнуть. Ну, и надо же двойнику своему подарок сделать. Она ведь хорошая, только грустная очень. Куда лучше всяких там вампов, вроде той, что у Сонечки.
Я не знаю, услышало меня Неожиданное или нет. Может быть, все просто само собой случилось, может быть, это все за тем и затеивалось, ведь что и зачем колдуны делают, никто никогда не знает. Но так или иначе, все получилось. У меня ноги-руки на место вернулись, а двойник мой стал каким-то полупрозрачным и ужасно счастливым. Она меня еще благодарила долго, пока не пришло время всем возвращаться в привычную среду обитания. А я ей на прощание посоветовала не очень в себя верить. Тогда исчезнуть быстрее получится. Она как-то очень удивленно на меня посмотрела, но кивнула. Может, у них в городе в себя как-то по-другому верят, не знаю.
В общем, двойники все разошлись к полуночи, старый Джон закрыл заведение, потому что утомился сильно за день, горожане наши, шумя, вернулись по домам. Я тоже вернулась, надела свой любимый сарафан, короткий и без рукавов вообще и пошла на площадь, посидеть, порадоваться. А может и потанцевать, если луна будет полной. Луна у нас ведет себя как хочет, так что может и полной оказаться.
На площади, за столиком закрытого кафе сидела моя соседка и плакала. Я не стала спрашивать, что с ней такое, и так ведь все ясно.
* * *
Иногда, раз в неделю примерно, я хожу встречать утренние сумерки. Чаще всего, это просто красиво и спокойно, но, если повезет, если звезды расположатся удачно, если день обещает быть пасмурным и если туман, можно увидеть, как день вчерашний превращается в день сегодняшний.
Это, конечно, совсем не просто. Нужно знать где и когда оказаться, чтобы это увидеть. У нас рядом с городом есть пруд. Маленький совсем и почти заросший. О нем почти никто уже не помнит, поэтому пруд и зарос. От невнимания людского. А когда люди перестают обращать на что-то внимание, на это-то что-то тут же обращает внимание мир. Поэтому все происходит только на этом пруду, нигде больше. А на берегу есть огромный камень, на который нужно забраться и усесться, чтобы все как следует разглядеть. И приходить смотреть на все это нужно только одному, никак иначе. Еще бы хорошо не привлечь к себе внимание мира, потому что он может обидеться и начать совершать всякие чудеса в каком-нибудь другом месте. А его еще найти нужно будет. На это иногда сотня лет уходит. Это-то место я случайно нашла, просто пошла погулять как-то утром, чтобы побыть немного в этих самых сумерках и
набрела на пруд. но так ведь очень редко везет.
Так вот, если все-все эти условия выполнить, и усесться на камне поудобнее, то минут за пятнадцать до восхода солнца вчерашний день превратится в сегодняшний. Ниточки, которые удерживают вчерашний мир, сгорают странным серым пламенем, красивее которого во всем свете не найдешь, даже если обойдешь его вокруг три раза и поплюешь через правое плечо. И вчера, которому не на чем больше держаться, тогда падает и потихоньку растворяется между совсем еще небом и совсем уже землей. Если обнаглеть, можно зачерпнуть его ладошкой, пока растворяется, и тогда у тебя на всю жизнь останется немного вчера. Но от этого радости обычно никакой. Вчера в неволе хиреет и тускнеет. Лучше все-таки хранить в памяти, а не в кулаке. Хотя я поначалу жадничала, из каждого увиденного вчера по чуть-чуть зачерпывала и раскладывала дома по скляночкам. Думала, оставлю себе на старость, начнется склероз, а вчерашние дни тут, как тут, надо только в скляночку смотреть подольше. Но потом я их всех повыпускала на том же пруду. Ведь если у меня склероз начнется, я наверняка не вспомню, что это за скляночки, и что там внутри.
Да, еще иногда перед восходом можно увидеть как совы превращаются в то, чем они не кажутся, а являются, но про это я рассказывать не буду. Я им обещала.

Зимой дни такие короткие, что превращаются один в другой совершенно незаметно. Да и утренние сумерки случаются совсем поздно, когда уже людей везде полно. Так что зимой приходится сидеть дома, красить дощечки на санках и иногда ходить на пруд кататься. Забывая про всякое волшебство. Зимой вообще просто забывать. А жить сложно. Но я тренируюсь.
* * *
У нас в детстве была такая игра «Ничего не держи». Каждый из нашей компании, нас шесть человек было, мог в любой день в любой момент сказать «игра», и мы все тут же бросали все, что в было в руках и ничего не держали. И ни за что не держались. Столько, сколько ведущий скажет. Ведущий, правда, тоже должен был играть с нами. А мы ведь не просто так по улицам ходили, пока игра шла. Мы все время пытались найти что-нибудь такое, сложное-пресложное. Сначала мороженое ели. Это весело было, конечно, но не сложно ни капельки. Продавщица мороженого наша доставала из кармана назначенного казначея деньги за шесть порций, и совала нам в зубы стаканчики с пломбиром. А потом мы его на каком-нибудь столике, громко чавкая, поедали. Умываться, правда, потом приходилось долго. Но это ничего. Потому что единственными исключениями из правила были вода с воздухом. Их все равно не удержишь, как ни старайся.
Потом Ник, наш заводила, начал таскать нас к старому веревочному мосту. Вот это правда поначалу страшно было. И понимаешь, с одной стороны, что ничего с тобой не случится, и не упадешь ты никуда, а с другой стороны, мост ведь раскачивается, и руки сами тянутся к этим истертым канатам. Мост еще мой прадедушка строил, так что висел он на честном слове. Честного слова, правда, вполне хватало. И даже сейчас хватает. И вот ты, чтобы ни за что не ухватиться и не проиграть, суешь руки в карманы поглубже, идешь по мосту и орешь во всю глотку. От страха. И чтобы как-то отвлечься. А обратно уже по обычному мосту, на всякий случай.
Правда, со временем мы и к этому привыкли. Бегали по мосту туда-сюда, даже в салки иногда играли. А Ник сказал, что это уже скучно и что теперь надо попробовать походить по крышам.
Крыши — это штука совсем жуткая, там ни за что не ухватиться вообще практически невозможно. Но мы вот что обнаружили. Если все-таки пойти, даже если крыша наклоняется совсем, и если там внизу поручней не поставили, и если скользко так, что даже босиком съезжаешь куда-то вниз, если сделать три шага вперед, то можно взлететь. Ненадолго, конечно, секунд на десять всего, но зато взлететь совсем по-настоящему. Потом, правда, когда обратно спустишься, точно за что-нибудь ухватишься. И проиграешь. Но это уже неважно было. Потому что мы потом только и делали, что пытались взлететь на подольше. У Ника как-то почти полминуты получилось провисеть над крышей моего дома. Мы обзавидовались. А почему так только у него получилось — не знали. Да и сам он не знал, наверное. Только гордился и нос задирал.
Вот, а потом мы стали постарше. То есть, доросли до такого возраста, когда мосты и крыши — это уже не способ полетать, а место для более-менее романтического свидания с поцелуями под луной. Или без луны. Как сложится.
Но тут получилась вот какая штука. Как только кто-нибудь из нашей компании себе находил что-нибудь любимое, оставшиеся пятеро тут же объявляли игру. На целый день. Дольше нельзя было по правилам. Но ведь и дня вполне хватало. Я ведь помню, каково это было. Когда просыпаешься с мыслями о том, как вам вдвоем вчера было хорошо и как еще сегодня будет, а тут Ник в окно стучится. И бумажку показывает с надписью «Сегодня весь день Игра». И тебе уже хочется послать их всех подальше, и не видеть больше никогда, вернуться в постель, обнять, поцеловать, забыть на фиг про все…но потом вспоминаешь мост и крышу, и то, какое лицо было у Ника, когда он висел в воздухе тогда, и понимаешь, что нельзя, никак нельзя отказаться от игры. Одеваешься тихонько, и выбегаешь на улицу, сколько бы лет тебе ни было — 17 или 27. И идешь есть мороженое. Или кофе пить. Кофе пить без рук я только совсем недавно научилась. А вот ни за что не держаться и ничего не держать, наверное, уже давно. На мосту, может быть. Вот я еще прикуривать научусь как-нибудь, и будет тогда совсем счастье. Ник последний раз сказал, что научился. Но врет, наверное.
* * *
Люди у нас в городе умирают, когда захотят. Да, именно так, захотел человек умереть и через минуту уже лежит и не дышит совсем. Поэтому мы все к жизни относимся очень серьезно. Чтобы, не дай бог, умереть не захотелось. Об этом родители детям еще в самом детстве рассказывают. Чтобы не было всяких мыслей, вроде «а я вот умру, а вы все пожалеете». Потому что судьбе все равно, маленький ты или большой, или просто понарошку умереть хочешь. Судьба у нас в городе считает, что человек имеет право на исполнение желаний. Особенно, таких желаний.
Вот и приходится изо всех сил любить жизнь. Это не то, чтобы совсем просто, конечно же. То и дело какая-нибудь гадость норовит случиться. То несчастная любовь, то какой-нибудь кризис самооценки, то просто депрессия, когда темно, снег идет и впереди еще месяц зимы. Но приходится справляться, потому что как только начинаешь раскисать, тут же колет где-то в районе сердца, такое весьма ощутимое напоминание. Так что все несчастные любви приходится превращать в счастливые, ну или просто в пустяшные эпизоды своей жизни, которых была уже куча и еще такая же куча предвидится. Зато потом, когда возьмешь себя оперативно в руки, можно с объектом любви посидеть в кабаке у старого Джона и посмеяться. Над самими собой. И над тем, что тратим жизнь на такие глупости как кого-то неразделенно любить или не любить. Я так очень часто делаю, как только хотя бы намек на неразделенную любовь замаячит на горизонте. Но это только в последние годы, а раньше приходилось изо всех сил с собой бороться и бросаться за помощью ко всем подряд. Хорошо, что все подряд очень хорошо понимают, чем все это может закончиться, и помогают. Поговорят с тобой, нальют кофе, позволят залезть на яблоню в своем саду и насобирать зеленых еще совсем яблок. Их в кофе хорошо класть, если лето жаркое.
Но потихоньку учишься справляться самостоятельно. Заводишь себе несколько безотказных ритуалов, несколько любимых книг, парочку очень хороших фильмов. И все это в комплекте используешь. Когда любовь несчастная — помогает почти всегда. Вот если кризис самооценки, там сложнее. Но для такого случая у нас в городе специальная профессия существует — хвалитель. Это такой человек, к которому можно прийти, и он тебя похвалит. И всегда найдет за что. Сейчас у нас хвалителем Томас работает. Раньше он был не очень хорошим писателем, и все переживал по этому поводу. Тогда колдуны его назначили хвалителем, и у всех все тут же стало замечательно. Томас каким-то образом умудряется в каждом что-нибудь хорошее углядеть, да еще и похвалить так, чтобы человек не подумал, что это все по долгу службы. Так что с Томасом нам очень повезло. А он после того, как на эту работу пошел, вообще зацвел и заколосился. Женился тут же, на второй красавице города, первая красавица решила замуж не выходить, детишек наделал. Троих, кажется. А если зима или дождь зарядит на месяц, как вот недавно, хвалитель, понятное дело, не помогает. Приходится зажигать свечи, представлять себе лето, звать в гости друзей, рассказывать страшные истории по полночи. Когда тебе страшно, тут уже не до мыслей о смерти. Я эти истории каждый вечер придумываю и в специальную тетрадку записываю. На зиму коплю. Или на дождь. И друзья то же самое делают. Мы уже подумываем когда-нибудь это все издать в одной книжке, чтобы каждый мог купить и с зимней хандрой бороться.
Так вот и живем. Лет через пятьдесят, конечно, привыкаешь уже ко всему, это во-первых, да и учишься относиться к жизни немного проще. Точнее говоря, ко всему, что в этой жизни творится. Но, понятное дело, что люди все-таки умирают. Не хватает им чего-то, то ли силы воли, то ли желания жить дальше, то ли им просто скучно становится. Я себе с трудом представляю, как от этой жизни может быть скучно, но говорят, так бывает. А некоторые просто по рассеянности мрут, забудутся на минутку, подумают что-нибудь про смерть, а она уже тут как тут. Вот тот человек, который все на кладбище ходит, на свою могилу, он, скорее всего так и умер. Потому что колдуны, если понимают, что человек не то, чтобы очень сознательно с жизнью расстался, они ему какое-то подобие себя самого оставляют все-таки.
Умирают ли колдуны, не знает никто.
И еще вот что. Из-за того, что мы научились жить столько, сколько сами захотим, колдуны за хорошее поведение нам сделали подарок. Мы проживаем всю жизнь, до самой глубокой старости, а потом выбираем, в каком моменте этой жизни нам до ее самого конца хочется остаться. Кто-то уже лет двести пятилетним ребенком бегает, кто-то все прелести пубертатного периода переживает бесконечно. А вот старый Джон решил, что его вполне устраивает быть старым. Говорит, что хозяин кабака должен выглядеть солидно. Но я думаю, что он просто так много всего за жизнь успел, что решил отдохнуть от этого. Но большинство людей, конечно, где-то в молодости или среднем возрасте остаются. Говорят, если из города уехать, это все кончится. Но пока что никто не проверял.
* * *
В городе не очень любят афишировать свои отношения, если вдруг у кого-то случилась любовь или что-нибудь на нее похожее. Чтобы не натыкаться на сочувственные взгляды. А сочувствуем мы все не потому, что не верим в любовь или что-нибудь на нее похожее, а потому, что каждому жителю города при рождении отмеряется своя порция одиночества. При рождении каждого ребенка присутствует колдун, который выдает родителям конверт. Конверт надо отдать ребенку, когда ему исполнится 16. Все по честному. А в конверте написано, сколько лет одиночества человек должен прожить. Кому-то всего год или два достается, но такое случается очень редко, у остальных счет на десятки лет идет, а то и на сотни. Мы же долго живем, столько, сколько захочется, так что бывает, человеку 211 лет одиночества на роду написано. Точнее, не на роду, а в том самом конверте. Колдуны говорят, что если человек не будет одинок на протяжении всего отмерянного ему срока, он не сможет прожить в этом городе. Потому что, как говорят колдуны, такой человек потеряет легкость. Колдуны, конечно же, всегда правы, и спорить с ними никто не осмеливается, но очень бывает тяжело, если вдруг решишь, что встретил свою судьбу на всю оставшуюся жизнь, а сам точно при этом помнишь, что у тебя еще тридцать лет одиночества не прожиты, и никуда от них не деться, как ни старайся. Все равно, даже если все будет очень хорошо, рано или поздно ты останешься один, и будешь в таком состоянии доживать все, что у тебя в конверте написано. Так вот с соседкой моей получилось, и с ее мужем. Они решили, что можно попытаться обмануть и колдунов, и судьбу заодно, и поженились тихонько, чтобы никто не узнал, и дочка у них родилась. Дочка, кстати говоря, просто замечательная. Но вот жизнь семейная у них не получилась, конечно же. И через год после рождения дочки муж ее просто исчез. Никто не знает, то ли он ушел от нее тихо, и пошел к молчунам, например, то ли и правда не смог прожить в этом городе. Потому что у него там еще порядка сорока лет оставалось, да и у нее двадцать. Но соседка все ждет, что, может быть, лет через 30 он вернется, или позже. А пока что растит дочку и плачет по ночам, потому что не знает еще, что у дочки в конверте написано. И очень боится узнать. А Матиасу, художнику, ему вообще не повезло, у него в конверте просто было написано «всю жизнь». И точка. Он, когда в шестнадцать лет, в разгар какого-то своего бурного романа этот конверт вскрыл, так и обалдел совсем. Но ослушаться не решился, знал, что ничего из этого хорошего не выйдет. Так что он время от времени находит себе каких-то девушек, на пару дней, не больше. Чтобы судьба не успела заметить. И вроде ничего, пока справляется, говорит, что уже привык, что ему уже, в общем-то, никто и не нужен. И даже с друзьями вполне можно видеться раз в неделю, совсем ненадолго, так, кружку пива выпить. А в одиночестве, говорит он, и рисовать как-то проще и лучше получается. Хотя, конечно, влюбляться без взаимности ему никто не мешает. Потому что человеку нужно вдохновение. А влюбленный без взаимности человек еще более одинок. Это все знают.
А я свой конверт не вскрываю пока. Еще просто повода не было проверить, сколько мне там на самом деле одиночества отмеряно. Я с этим одиночеством пока что вполне неплохо живу. И, может быть, проживу так весь срок, который полагается. А там посмотрим.
Еще говорят, есть такое одиночество, когда тебе все равно, сколько вокруг тебя людей — ты все равно будешь один. Но этому надо учиться, долго. Зато, если научишься, год такого одиночества за два обычных идет. Такие дела.
* * *
Еще у нас в городе есть облака. Много и волшебные, как и все остальное. На облаках у нас всякие девушки гадают, когда приходит им пора влюбиться. И каким-то образом умудряются увидеть там, наверху, не слонов и бегемотов, а суженого-ряженого или даже совсем настоящую свадьбу. Как выглядят эти свадьбы, я так и не поняла, но девушки говорят, что вполне пристойно. Я-то по старинке на кофейной гуще гадаю, если вдруг повод появляется, как-то мне оно сподручнее. Да и облака переводить на такие глупости — это, как по мне, расточительство непростительное. Нет, им-то можно, конечно, они ведь молодые и влюбленные. А молодым и влюбленным вообще все можно. Хоть свадьбы в облаках видеть, хоть в этих же облаках витать. Им прощается. Я долго пыталась понять, почему так, а колдуны объяснили, что обычный человек только пару раз в жизни перестает быть человеком и становится чем-то вроде бога. И это вот как раз один из таких случаев. Так что пусть, сказали колдуны, у них это все равно быстро заканчивается, сразу после свадьбы, и облака тогда перестают всякую ерунду показывать.
А когда облака перестают показывать всякую ерунду, в них можно разглядеть прошлое, настоящее и будущее. Прошлое лучше всего рассматривать перед закатом, тогда можно увидеть то, что было на самом деле, а не то, что ты себе навспоминал да напридумывал. А будущее обычно показывают перед рассветом, разумеется, когда солнце еще только собирается взойти. И вот в этом, оранжево-розовом, с помощью которого оно готовится, как раз будущее и показывают. На это, правда, редко кто решается. Потому что облака, как и колдуны, всегда оказываются правы, и того, что ты утром там увидишь, уже никак не изменить.Ну и днем, сидя на улице или на берегу реки, можно увидеть свое настоящее. Самую его суть. Это очень помогает иногда, если хочешь в себе разобраться. Там, на небе, все очень доходчиво объясняют обычно.
А еще, бывает, облака занимают детишки, и вот тогда по небу плывут слоны, верблюды и драконы, как и полагается.
И выйдешь, бывает, утром, кофе попить, смотришь на небо и пытаешься понять, то ли это девушки опять гадают, то ли детишки балуются, то ли тебе твое настояшее показывают.
* * *
Случилась у нас тут в городе эпидемия странная. Не то в воздухе что-то появилось, не то в воде, не то старый Джон какую-то гадость в вино подмешал. Он у нас шутник знатный. Как бы то ни было, а стали люди в городе выглядеть одинаково со своим настроением. Не то, чтобы там пол у кого-то поменялся или что-то еще кардинальное, это нет. А вот возраст менялся туда-сюда за милую душу. И всякие прочие внешности. Я как узнала-то об этом, шла себе спокойно по главной улице в дальнее кафе. В дальнее кафе редко кто ходит, за мост и то чаще. Все потому, что в дальнем кафе полагается только печальные мысли думать. И приходить туда надо с печальными мыслями, иначе кафе это и не появится даже. Сначала никто понять не мог, зачем это у нас в городе такое кафе сделали, нам же всем вроде радоваться жизни полагается в любую погоду, а потом каждый хоть раз там да побывал. Уж очень хорошо там думается о печальном. А главное что — выходишь оттуда и настроение уже немного лучше. Потому что, как я думаю, ты там всю свою грусть вместе со счетом оставляешь. А уж куда хозяева кафе ее потом складируют — этого никто не знает. Да и не интересуется особо, потому что тайны у каждого свои.
Хозяев в кафе двое — девушка красивая длинноволосая и ее мама. Мама обычно сидит где-нибудь в уголке, все что-то подсчитывает. А девушка кофе носит. Только не улыбается никогда. Ну это-то как раз понятно.
И вот иду я значит в своих мыслях и вдруг чувствую, что как-то мне не очень хорошо, поясницу вдруг ломить начало, и вообще, состояние здоровья не мое совершенно. А мне навстречу мальчик идет. «Бабушка» — говорит. «Вам, может помочь чем? До лавочки какой-нибудь отвести?»
— Ты что, — отвечаю я, — совсем с ума сошел, мальчик? Какая я тебе бабушка?
— А какой я тебе мальчик? — обиделся он. — Я уже молодой человек, как минимум. А что-то у вас бабушка лицо такое знакомое?
Я на него смотрю и понимаю, что мне он тоже как-то очень знакомым кажется. Очень сильно на друга моего Матиаса похож. Так у него, из-за его одиночества пожизненного детей вроде быть не должно. Хотя всякое бывает, конечно.
И я его так осторожно спрашиваю
— Матиас, это ты, что ли?
— А что, — отвечает, — непохоже?
Ну тут мы сразу разобрались в чем дело, и на радостях весь день в песочнице играли. А что еще делать оставалось. Не ковылять же мне старушкой с грустными мыслями до того самого кафе.
Эта напасть у нас еще дня четыре была, пока колдуны из отпуска не вернулись и не сделали все как было. Но эти четыре дня жить было как-то уж очень странно. Потому что и друзей своих узнаешь с трудом, и сам то и дело меняешься. Самое страшное было, когда я вдруг в крашеную тетку превратилась. Большую такую и очень злобную. Я до того разозлилась на кого-то сильно, уже не помню за что, вот, видимо, со мной такая штука и произошла. Пришлось тут же идти с человеком мириться, чтобы не оставаться в этом виде надолго. Уж больно я себя теткой неуютно ощущала. Мне все думалось тогда про какие-то покупки, стирки и готовки. Бабушкой и то лучше было. У нее мысли прозрачные совсем. Но чаще всего я все-таки почти собой оставалась или вот, если с Матиасом встречалась, тут же в детство впадала. Это заразное, наверное, потому что он все четыре дня ребенком пробегал и даже расстроился немного, когда колдуны все починили.
— Всю жизнь я таким, конечно, оставаться не хочу, — сказал Матиас. — Но еще недельку, хотя бы, можно.А я, когда все это закончилось, все-таки решила дойти до дальнего кафе. Но как-то не получалось. Как начну что-нибудь грустное думать, сразу себя старушкой вспоминаю. Мне как-то обидно стало, что я не могу кофе хорошего попить там, где хочется, и пошла я тогда к колдунам поскандалить.
— Что, — говорю, — Опять воспитанием занимаетесь? Как-то уж слишком в лоб на этот раз.
Колдуны в ответ только пробурчали что-то про сбой в матрице и истинные сущности, и ничего толком не ответили. А я, когда от них уходила, мельком в зеркало глянула, и померещилась мне там тогдашняя тетка. Я испугалась очень, и весь день потом лепила куличики с
дочкой соседки. А кофе до сих пор попить не могу. Потому что наглядность страшная штука все-таки.
* * *
Вчера Соня, моя соседка и главная городская модница с вечно несчастной любовью потащила меня в секонд-хэнд. Сказала, что туда возможности привезли. Совершенно свежие и ненадеванные. Секонд-хэнд у нас приличный, поэтому попользованных возможностей привозить не стали — только те, которые люди почему-то не захотели использовать.
В общем, приходим с Сонечкой в этот секонд-хэнд, а там и правда целая куча возможностей. Они даже по отдельным корзинам рассортированы: в одной возможности изменить жизнь, в другой — возможности стать богатым и знаменитым. Этих, правда, как-то совсем мало было, только на дне корзинки. А вот возможностей изменить жизнь сколько угодно. Я в них часа два копалась, искала самые красивые. Чтобы к цвету глаз и к городу подходили.
А Сонечка, конечно, ушла выискивать себе что-то в корзинке с возможностями полюбить и разлюбить. Их почему-то в одну корзину засунули. Нашла себе что-то белое воздушное и начала загадочно улыбаться. Когда Сонечка загадочно улыбается, это значит, скоро в ее жизни появится очередной транзитный принц на белом коне. Они все к Сонечке приезжают, пережидают у нее маленько и дальше по своим делам скачут. А она страдает. И все, в общем-то, довольны.
В этот раз завоз какой-то особенно удачный состоялся, поэтому кроме обычных возможностей еще всякие разные были — возможность увидеть, например. Или понять. Или быть честным с собой. Вот их почему-то особенно много было. Даже несколько возможностей прожить жизнь правильно попалось. Я не удержалась, конечно, похватала себе всяких разных. Одну возможность радоваться жизни, одну возможность называть вещи своими именами (я ее уже давно искала), одну возможность забыть и одну возможность вспомнить (это так, на всякий случай). Сонечка тоже себе целую кучу набрала. Ну, оно и правильно, когда еще приедут и привезут.
А те двое, которые эти возможности привезли, сидят на подоконнике, курят, на нас любуются и разговаривают тихонько. Не то муж с женой, не то друзья детства — не поймешь.
Я к ним подошла, решила спросить, неужели там где-то, в других городах, от такого количества возможностей отказываются.
— Ну да, — ответила женщина, наливая себе кофе из термоса. — Мы-то ведь не торговцы, на самом деле. У нас работа другая, мы людям возможности даем. Совершенно бесплатно, потому что нам это правильным кажется. И не угадаешь, использует человек эту возможность или откажется от нее. Вот мы излишки сюда и свозим, потому что, по-хорошему если, возможность она для каждого человека своя, уникальная. Так задумывалось, по крайней мере. А вам тут почему-то все подходят. Ну и не выкидывать же. Хорошие возможности. Самые лучшие, наверное.
— Угу, — кивнул мужчина. — Вот от самых лучших обычно и отказываются.
Им всем ширпотреб подавай. Возможность взять кредит на три года, возможность в Турцию съездить в отпуск. А такие возможности и давать-то неинтересно.
Я не очень поняла, о чем это он говорит, но покивала сочувственно, вытащила Сонечку из вороха возможностей и повела ее пить вишневый сок.
* * *
Осень в городе никогда не наступает просто так. Сначала все долго готовятся, вытаскивают из кладовок пледы и хандру, вспоминают, как варить глинтвейн и по чем сегодня в магазине специй гвоздика. А осень ждет, у нас она не любит приходить просто так, без всякого приглашения, ей нужно почувствовать себя нужной. И поэтому приходится ждать. Пока все летние романы, которым грош цена в базарный день, будут перепроданы тем, кому они понадобятся через год. Пока всякая любовь захочет закончиться и мужчинам надо будет пить виски, глядя на дождь, а женщинам — пить дождь, глядя на мужчин. Пока наш главный специалист по временам года — вечно средних лет человек по имени Виктор, не выйдет на крыльцо своего дома и не закурит трубку, набитую вишневым табаком. Летом он вишневый не курит никогда, это проверено.
Осень ждет, а мы пока что бегаем и суетимся. Потому что город, как и весь мир вокруг, становится прозрачным и совсем ненастоящим. Еще более ненастоящим, чем обычно. Так, что можно уйти как-нибудь за гвоздикой и не вернуться совсем. Или вернуться, но уже весной и, конечно же, без всякой гвоздики, а наоборот — с букетом
дурацких одуванчиков. Не на салат, а просто так. Мы бегаем и делаем все необходимое, отправляем в последнее плавание последние кораблики, например. На них можно написать желание, но только такое, которое подойдет для осени. Иначе не сбудется, никак. А желания для осени все больше про то, чтобы в голове не оставалось ничего лишнего, не говоря уже про сердце и душу. Ведь надо соответствовать собой прозрачности мира, пока не пойдут первые бесконечные дожди. Люди в кабаке у старого Джона берут в аренду зонтики. Зонтики, как раз те, которые люди забывают везде постоянно, а Джон находит и несет к себе. Чего, говорит, им без дела маяться.
Колдуны говорят, что у них есть где-то специальный рубильник, которым они включают осень, но я думаю, это они все врут. Чтобы их не перестали уважать. Я думаю, что это у осени где-то есть специальный рубильник для отключения колдунов. Потому что все три месяца, пока дни становятся короче, а вечера безнадежнее, от колдунов ничего не зависит. И все об этом знают. Но когда колдуны начинают опять хвастаться своим рубильником, весь город им сочувственно кивает. Потому что осенью колдуны тоже люди. И чего бы им не похвастаться тем, чего у них на самом деле нет. Самое подходящее дело для этого времени года.
* * *
Когда у нашего города еще было название, мы, живущие там, были самыми обычными людьми, в меру трусливыми, в меру счастливыми, в меру желающими каких-то, нам самим непонятных перемен. И именно тогда, где-то между осенними ливнями и первыми заморозками, в городе появились колдуны. Сначала на них никто почти не обращал внимания, все были заняты своими делами и мимо колдунов ходили, снимая шляпы и кивая. Иногда какая-нибудь впечатлительная девушка делала реверанс. Наши колдуны умеют впечатлять девушек, этого у них не отнимешь.
Колдуны жили в городе почти как обычные люди. По утрам ходили в булочную, по вечерам пили вино. Они присматривались, и им в этом совершенно никто не мешал. У жителей города, у нас, тогда вполне хватало проблем. У нас остановились башенные часы, сливки кисли прямо в кофе, и вообще творилось много непонятного и неприятного. Мы же тогда не знали, что если колдуны рядом — оно всегда так. И не потому, что злые они или желают нехорошего — просто свойство организма.
Через полгода где-то колдуны к нам присмотрелись и собрали жителей на городской площади, сославшись на очень важное дело, которое им нужно обсудить с нами. Мы побросали все свои дела и страдания и столпились на площади. Мы чувствовали, что те самые неформулируемые перемены уже где-то рядом, и мы были согласны платить за это кислыми сливками и стоящими часами. Если мы будем счастливы, решили мы, часы нам все равно не понадобятся, а кофе можно пить черным. В крайнем случае, класть туда побольше сахара.
Колдуны сказали, что они могут сделать из нашего города Н. просто город. Который никак не будет называться, чтобы его не нашел никто лишний. Что этот город будет притягивать к себе чудеса. Что они точно пока не знают, какие именно чудеса нас ждут, но это и не очень важно, ведь чудеса не бывают плохими, это общеизвестно. Что мы, жители этого города, всегда найдем, чем заняться, и нас больше не будут мучить дурацкие проблемы. Все проблемы, сказали колдуны, будут у нас отныне не дурацкими, а очень правильными. А решать правильные проблемы — это ведь совсем другое дело. Вы увидите разницу, сказали колдуны, вы себе пока даже не представляете, насколько велика эта разница. И плата за это очень небольшая — надо всего лишь принести в жертву одного жителя города. Потому что настоящие, чудесные города не появятся, пока не будет пролита кровь. Потому что города не поверят, что это все всерьез. Колдуны сказали, что если есть добровольцы, то пусть они объявятся, тогда проблем будет меньше. Потому что если добровольцев нет, они выберут сами. Потому что они уже все решили, и наш город им вполне подходит для жизни.
Мы тогда разошлись с площади полные всяких тревог и страхов. Нам очень хотелось обещанных чудес, мы не могли дождаться, пока наш город станет настоящим, без названия. Но никто из нас не собирался приносить себя в жертву, потому что все очень хотели посмотреть на новый город и пожить в нем. Потому что чужое счастье — это что-то очень призрачное, а твои надежды — это нечто безумно материальное, можно даже потрогать. Колдуны дали нам на раздумье два дня, и сказали, что они очень рассчитывают на нашу гражданскую сознательность. Еще они сказали, что тот, кто захочет пожертвовать собой, просто умрет, тихо и без всяких ритуалов. А потом появится город.
Два дня мы сидели по домам и испуганно выглядывали из окон, не пойдет ли кто к колдунам. Два дня мы все надеялись, что найдется альтруист, который пожертвует собой. Те, кто курит, курили, прикуривая одну от другой, те, кто пьют, пили, не просыхая. Все остальные просто боялись. Нам было страшно, как бывает всегда накануне чуда. Нам было страшно, что колдуны выберут кого-то из нас, что добровольца не будет, что все решит слепой жребий. Было страшно, что жребий станет подглядывать и выберет именно тебя. Потому что у тебя сегодня вид непрезентабельный. Или галстук съехал набок. Или из прически выбилась одна прядь и торчит, портя всю картину. Или просто жребий не любит такие лица, так ведь тоже бывает.
Потом наступил вечер последнего данного нам дня. Но все равно, ни одна дверь ни открылась, и на нашей. обычно шумной площади не было ни души. Только колдуны сидели в шезлонагх и беседовали о чем-то. Наверное, о том, какие все-таки трусливые жители в этом городе. А ведь они расчитывали на большее. И на лучшее.
А на утро третьего дня оказалось, что умерли все жители города. Все до единого. Потому что желание жить в городе без названия, зато с чудесами, каким-то, непонятным для нас образом, победило страх. Колдуны поматерились, конечно, но потом, когда город Н уже стал превращаться вгород без названия, воскресили всех обратно. Сказали, что такой жертвой, пусть даже не вечной, будет доволен любой город. И хотя они хмурились неделю, воскрешение — все-таки очень утомительное занятие, я думаю, они были довольны. Если, конечно, не подстроили это все сами. Хотя, подстроили, конечно же. Иногда ведь достаточно просто рассказать.
* * *
Нынче город меня дальше моста не пускает. Да и на мост тоже. Сижу в кофейне за мостом, где несбывшееся, мы с ним хорошо уживаемся вместе. Навсегда там не останешься, иначе тоже не сбудешься, но чашку другую кофе выпить вполне можно. И покурить с ним на пару, поболтать о тех временах когда. «Те времена когда» у нас с несбывшимся почти одинаковые. Там светло, пахнет морем и, кажется, есть какая-то великая любовь. Это больше похоже на сны, чем на воспоминания, но мы не жалуемся. Я говорю несбывшемуся, что все еще будет, понимаю, как глупо это звучит, но все равно говорю.
Приходили колдуны, сказали, что в город мне пока что нельзя. «ты слишком на земле сейчас» грустно сказали колдуны. Да, я слишком на земле, согласилась я. Пока что так, пока что снег не выпал, настоящий. Землю еще видно, и можно быть слишком на ней, запросто. «может, ты так надеешься избежать отмеренного тебе одиночества?» поинтересовались колдуны. Да нет, ответила я, меня вполне устраивает это одиночество, я же даже конверт не открывала, я не знаю, сколько там еще. Просто так получилось, в какой-то момент понимаешь, что ты слишком над землей и начинаешь потихоньку спускаться. У меня тут не то, чтобы много хорошего, у меня тут межсезонье. Но уже морозно. У меня тут полулюбовь и дружба всякая, та, которая издалека, и та, которая близко, на расстоянии дыхания, примерно. «зачем тебе полулюбовь?» спросили колдуны «тебе ведь от любви плохо». Мне плохо, согласилась я, но как иначе, ведь иначе, если совсем без любви, я никогда не смогу снова оказаться в городе, я не смогу подняться, вы же понимаете. Вы же тоже когда-то были на земле. Колдуны кивнули, они были, они очень хорошо знают. «а в кафе на площади новый сорт кофе теперь» сказали они, как будто просто так, как будто без намека. «Почти как кенийский, но в сто раз лучше». Да, у нас в городе все в сто раз лучше, иначе не бывает. У нас в городе и жизнь сама в сто раз лучше, чем тут на земле. Мне надо еще одно дело сделать, понимаете, сказала я, взглянув на несбывшееся. Понимаете, в поезде на Новый год — это просто необходимо, это то, что должно сбыться. Ведь надо же отделить прошлое от будущего, иначе нет никакого смысла жить в этом городе, где все в сто раз лучше. Колдуны снова кивнули. Вы не бойтесь, сказала я колдунам, я ведь уже умею ни за что не держаться, и ни за кого. Так что я обязательно и непременно вернусь. Как только снег выпадет совсем. Как только мое несбывшееся сбудется. Тогда я смогу выйти из этой кофейни. Но и в нее я еще вернусь. Потому что несбывшегося много, а я одна, но мне нужно иногда помогать ему сбываться. Ему же тут тоже скучно.
Колдуны все поняли, ушли обратно через мост. Я им вслед смотрела, долго. Я знаю, что там меня всегда ждут, что там Матиас, которому не с кем бывает поговорить. Там моя соседка, с дочкой которой можно рисовать солнышки на дверях, когда идет дождь. Там практически все, что у меня есть. Но есть какое-то еще «то», которого у меня никогда не было. И если не попробовать, то есть ли смысл возвращаться? Несбывшееся обняло меня за плечи и налило мне еще одну чашку кофе. До Нового года месяц, надо начать успевать.
* * *
Недавно к нам с Несбывшимся приходил Матиас. Рассказывал, что в городе наступила зима. Колдуны решили расстараться, непонятно с чего. Единственное условие, которое они поставили — никто не должен отмечать Новый год. По крайней мере так, как это принято в других городах. Матиас, конечно, тут же обрадовался и побежал заснеженные пейзажи рисовать. А то у него белая краска которую уже вечность простаивает практически без дела. А тут такое раздолье. Да и все остальные жители города тут же себе зимних занятий понаходили. Начали с горок кататься и снежные крепости строить. Говорят, в одной, самой красивой, даже поселилась настоящая Снежная королева. Ее никто в глаза не видел, но продавщицы окрестных магазинов говорят, что она иногда приходит за сигаретами и апельсиновым соком. Но, наверное, врут. Снежная королева от сигарет наверняка бы растаяла. Впрочем, кто их знает, королев этих. Матиас, как про королеву услышал, тут же загорелся мыслью написать ее портрет. Ведь говорят, она прекрасна, как все зимы этого мира. Правда, и характер соответствующий. Но Матиас все равно вставал с утра пораньше и караулил ее у магазинов, ждал, пока она снова пойдет за соком. Долго ждал, дня два, наверное. Но так и не увидел. Но все еще не отчаивается, говорит, оставлю ей записку в магазине. Какая же королева от портрета отказывается. Но я-то думаю она здесь у нас просто отдыхает. От своего титула, в том числе. Но Матиас уже почти влюбился. Хотя знает, что ему нельзя. С другой стороны, любовь к Снежной королеве совершенно на одиночество не влияет. Он так думает. Что думает Снежная королева, никто, конечно же, не знает.
Еще Матиас сказал, что все были очень сильно в недоумении по поводу Нового года. И долго расспрашивали колдунов, как же так. Ведь главный зимний праздник. Вроде бы так заведено. Желания загадывать и шампанское пить.
Только шампанского у нас в городе днем с огнем не сыщешь. Старый Джон его из своих закромов давным-давно доставать зарекся. Просто был у нас когда-то очередной праздник, все напились шампанского и вдруг превратились в гусар. Самых настоящих, в мундирах. Некоторые, впрочем, превратились в гусарских лошадей. Но дело не в этом. А в том, что гусары, то есть, мы, разнесли тогда полгорода. Кто же знал, что на нас так шампанское подействует. Кто-то даже стреляться норовил, не до смерти правда. Потому что, кому же захочется умирать, если он вдруг гусар, и куража столько, что можно весь город завалить по самый шпиль часовни. И еще немного останется. В качестве гуманитарной помощи посылать, в другие города. В общем, с утра, кое-как приведя заведение в порядок, старый Джон зарекся продавать шампанское. Ну, а мы без шампанского, понятное дело, очень скоро обратно сами в себя превратились.
Так что с шампанским, конечно, все плохо. Зато елок вокруг пруд-пруди. И жители сказали, мол, ну давайте, хотя бы елочку нарядим. Нам же интересно узнать, что это вообще такое, Новый год этот ваш. Мы ж его только на картинках видели, да и картинки были не очень хорошего качества, мало что разберешь. Но колдуны вдруг совсем суровыми сделались, и сказали, что нет, нельзя ни в коем случае. Понимаете, сказали колдуны, если люди отмечают Новый год, так, как по всей земле принято, у них все их чудеса только в одном дне в году собираются. В этом самом 31 м декабря. А поскольку чудес много, а день один и не очень большой, все они там просто не помещаются. И тогда чудеса начинают потихоньку исчезать. И остается их ровно столько, сколько в этот день уместится. Совсем немного, то есть. А если честно, то очень даже мало. Колдуны сказали, что город наш не сможет существовать, если чудес будет мало, он ведь только ими и живет. Так что, дорогие жители, заявили колдуны на прощание, не будет вам никакого Нового года. А будет просто зима, не очень длинная, не очень холодная, но совершенно при этом прекрасная. Вполне себе повод радоваться жизни. Жители подумали-подумали да и плюнули на Новый год. Матиас сказал, прямо всем городом взяли и плюнули. А на этом месте потом каток сделали. И катаются теперь. На ботинках, конечно же, коньков-то у нас отродясь не бывало. Но колдуны сказали, если будем этой зимой себя хорошо вести, в следующую зиму дадут нам коньки. И может даже полмира впридачу. Хотя, зачем нам.
А когда Матиас уходил, Несбышееся ему что-то на ухо шепнуло. Видимо, где и когда искать Снежную королеву. Вот и хорошо, может, он таки напишет этот свой портрет. Если она, конечно, и вправду такая красивая. А даже если нет, думаю, Матиасу не очень это помешает. Все-таки он ее два дня ждал, а это много на что влияет.
* * *
В городе, говорят, сейчас хорошо. Придумали какой-то новый глинтвейн и теперь всем городом пьют его по вечерам на площади. Даже столики обратно на улицы поставили. Потому что с таким глинтвейном можно сидеть в любой холод, и будет казаться, что сейчас середина апреля. Говорят, что рецепт этого глинтвейна принесли молчуны. Как обычно, ни слова ни сказав. Оставили Джону и ушли обратно в свой квартал. Но вроде улыбнулись на прощание. А это хороший признак. Значит, все идет правильно. Я все чаще стою у моста и смотрю на ту сторону. Потому что наступило дурацкое время воспоминаний. Конец декабря, иначе не получается. У нас в городе так заведено — если декабрь, значит, пришло время вспоминать.
Колдуны говорят, что, если воспоминания у человека легкие, он сможет спокойно жить дальше. Только у нас не получалось поначалу. Воспоминания были приятными, но почти что осязаемыми, и постоянно хотелось вернуться и что-то, может быть, сказать по-другому. Или просто пережить еще раз какие-то моменты. Колдуны говорят, что чем дальше от тебя событие, тем больше оно хочет вернуться. А если хочет вернуться, сделает все, чтобы показаться тебе белым и пушистым. Тогда ты пригласишь его в свою жизнь. Только никому, кроме воспоминаний, от этого легче не будет. Воспоминания — существа не очень умные, и не понимают, что им нужно находиться в прошлом, и только там. Им там почему-то неуютно. Но если они возвращаются, неуютно становится людям. Говорят, это называется ностальгией. Или, может, еще как. У меня с теорией всегда было не очень хорошо. А вслед за воспоминаниями может вернуться и само прошлое, и это будет уже совсем неправильно.
У нас, когда все только начали вспоминать хорошее, несколько человек так и сгинули, там, в прошлом. Вроде бы жив человек, но ходит с пустыми глазами, и только горестно иногда вздыхает. Это потому что внутри него сидит прошлое и нашептывает, как раньше все было хорошо. И как теперь стало хуже. Хотя не хуже. Но если человеку такие глупости слишком долго шептать, он может согласиться уйти вместе с прошлым. И тогда его тут, в сейчас, не становится совсем.
И вот ведь что странно, те, кто постарше, они почему-то остались. Исчезли те, кто только начал всякую интересную жизнь проживать. Говорили что-то про яркость чувств и полноту эмоций. Как про фотографии. А потом исчезли. Кого-то позапрошлогодняя любовь достала, кого-то весна четыре года назад, когда было половодье, и пришлось три дня жить на крышах. Вот тогда, говорили, было весело, не то, что сейчас, размеренная жизнь и праздники раз в неделю. В общем, исчезли они все. Колдуны сказали, ничего с этим не поделаешь, человек сам выбирает, что ему нужно — много разных жизней или одна, но многократно повторенная. Остальные жители на это все посмотрели, и тут же стали учиться вспоминать правильно. Тут главное, знать, что все хорошее от тех времен, оно еще где-то в тебе, глубоко очень, но есть. И надо только поискать какследует. Если найдешь, то что бы тебе ни вспоминалось, будешь только улыбаться. Но не с ностальгией. А вот тем самым, которое еще в тебе. Потому что если улыбнешься вдруг грустно, воспоминания тут же обратно побегут, за тобой. Мы долго учились, это же так сразу не поймешь. И как бы хорошо ни было, все равно, бывает, уйдешь в дальнее кафе грустить по временам, когда. Но как-то справились, выпили все запасы джина, почти все запасы кофе, но справились. Три наших тетушки так вообще кошками обернулись. Говорят, кошки не умеют жалеть о прошедшем. Поэтому у них, кстати, девять жизней.
А я стою у моста и что-то себе вспоминаю. Про много-много весен, когда высыхают тротуары и на улицы выносят столы и зонтики. Про осень, когда бывает просто необходимо безнадежно влюбиться и жечь в камине дурацкие стихи. Про лето, когда все обычно так прекрасно, что каждое воспоминание превращается в бабочку. Или в стрекозу. Вспоминаю и думаю, что надо бы улыбнуться. Потому что было хорошо. По-настоящему. Но не улыбаюсь, разворачиваюсь и ухожу курить в тепло. Потому что я сейчас не знаю, какой будет эта улыбка. А рисковать не хочется.
* * *
Дороги, которые ведут из города, никогда не приводят в другие города. Никто не знает, почему так получилось. Может, в другие города нам просто нельзя. Развоплотимся или еще какая гадость случится. Зато дороги, ведущие из города, всегда приведут человека к его судьбе. Или судьбам. Тут уж как повезет.
А после того, как человек поговорит со своей судьбой, он может оказаться где угодно — и в другом городе, и в другом мире. А может оказаться у себя дома, в кресле, допустим. И это не значит, что все так уж плохо, просто судьба такая. Судьбы всем, конечно, разными представляются — кто-то прекрасных женщин видит, кто-то старух со зловещим взором. Моя подружка Сонечка увидела какого-то совсем уж прекрасного принца на белом коне. Не знаю, то ли правда у нее судьба такая, то ли просто решили ей приятное сделать. Сонечка сказала, что теперь ей даже страдать будет как-то легче, раз уж у нее судьба такая. И всегда где-то рядом. Говорит, он ее даже поцеловал на прощание, но вот не знаю, врет или нет. Кто его разберет, чем они, судьбой поцелованные, от нас отличаются.С судьбой, кстати, не обязательно на всякие торжественные темы разговаривать. Даже, пожалуй, лучше на такие темы не разговаривать. Судьбы от всей этой торжественности очень устали. Им ведь каждый день с этим жить приходится. И сознавать, что каждый их поступок на жизни подопечных влияет. Да не просто влияет, а может перевернуть эту самую жизнь к чертовой матери. Поэтому у них, у судеб, на лице (если есть лицо, конечно) вечно читается огромная ответственность. Так что если говорить с ними, то обо всяких глупостях, все равно судьбу не изменишь, только если на другую сменяешь в базарный день, а поболтать они любят. Но есть один секрет, мне его моя судьба открыла. Точнее, не совсем моя, какая-то приблудная, со своей судьбой мне поговорить не удается. Вроде иду по дороге, вроде никуда не сворачиваю, а все равно впереди то пень, то болото, то камень с надписью. Мол, налево пойдешь, будешь спокойно дальше жить, направо пойдешь, тоже будешь жить, но уже не очень спокойно, а вот если прямо пойдешь, фиг знает, что с тобой вообще случится. Ну, да, я как раз прямо и пошла.
Мне тогда показалось, что у меня в жизни застой с кризисом образовались, и надо что-то срочно изменить. И пошла прямо. А там, как ни странно, судьба. Но не моя, совершенно точно. Сидит себе посреди леса, костер жжет, кофе в котелке варит. И говорит, присаживайся, мол, рядом, разговаривать станем. Потому что я ни с кем уже лет сто не говорила. И кофе мне налила. Она, судьба эта, странная какая-то была. Потому что, то мужчина, то женщина, а то просто марево страшное, от которого мурашки внутри бегать начинают. Если бы мне так не хотелось жизнь поменять, я бы оттуда убежала. А так присела рядом, угостила судьбу самокруткой. Она даже ненадолго совсем человеком стала, чтобы покурить нормально. И кофе попить. Поговорили мы с судьбой о разных глупостях — о последних городских новостях и о погоде. А потом она огляделась по сторонам и сказала — Я тебе сейчас тайну открою, страшную. Тебе с ней тяжело жить будет. Но раз уж выбрала эту дорогу, значит, нужно тебе ее знать. Значит, жить тебе с ней придется. Дело в том, что вы люди, тоже вполне себе судьбы, для нас. А вы живете себе благостно, не думая о том, что творите. Потому что судьба есть, потому что не уйдешь от нее. А на самом деле, всякий ваш поступок на наши жизни тоже влияет. Вы что думаете, у судеб своих жизней нет, одни только заботы о том, чтобы вы, дураки, по правильным дорогам ходили? Ничего подобного. У нас тоже жизнь, любовь и смерть, все как полагается. И если ты по дурости какой-нибудь шанс не используешь, и у судьбы в жизни этого шанса больше не будет. Или, допустим, решишь ты не ходить сегодня никуда, просто посидеть дома и посмотреть в окно. А у твоей судьбы как раз какое-нибудь свидание ответственное запланировано. Но ей приходится сидеть дома, потому что ты там тоже сидишь. Ты думала, наверное, что мы, судьбы, все это из чистого альтруизма делаем, или потому что призвание у нас такое? Так вот, ничего подобного. Просто мы стараемся свое существование сносным сделать. А для этого вас приходится то и дело направлять, куда надо. А вы еще и сопротивляетесь. Так вот. Так что ты думай теперь хорошенько, что делаешь. Может, хоть одной твоей судьбе жить проще станет.
— Одной? А у меня их несколько, что ли? — спросила я.
— У тебя их бесконечно много, — ответила судьба. — Поэтому тебе с ними и не встретиться никак. Зато ты каждый раз, когда идешь по этой дороге, выбираешь себе новую судьбу. И это хорошо. Потому что если ты теперь думать начнешь, они все счастливее будут. Может, поэтому тебя ко мне и прислали.
Потом судьба разлила остатки кофе из котелка и мы с ней сидели, смотрели на закат. А когда кофе закончился, оказалось, что я уже дома, и кот вопит, потому что некормленный три дня. Оказывается, мы с судьбой как-то очень долго кофе пили.
Так что, живу я теперь с этим секретом, поэтому, то и дело думаю, правильно ли поступаю. Наверное, скоро у меня тоже на лице огромная ответственность вырастет. Зато мои судьбы смогут ходить на танцы, свидания и даже, может быть, в кино.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

шестнадцать − шесть =